logo_hazarashen     logo_vhs     logo_federal
Pages Navigation Menu

Руссо Абраамян

Руссо Абраамян

Беседа с Руссо Абраамяном  (1940 г. рождения) продолжительностью два с половиной часа записана 11.06.2012 в Гюмри. Беседу проводила Гаяне Шагоян.

[В 1949 г., когда нас сослали, мне] было десять лет, мы жили в деревне Исаакян [Ширакский марз], в то время – округ Агели. Пришли в час ночи, суббота была. [За день до этого] набрали яиц, мацуна, собрались с отцом в Ленинакан повидать братьев. Железная дорога прямо по линии границы проходила. Вышли мы на турецкую сторону, а там пушки, кони.  Пушки были направлены в сторону Турции. Слышались голоса. Солдаты держали в руках пойманных в арпачайских камышах диких утят, а их матери клевали солдат в голову и улетали. Отец сказал: «Бессовестные люди, зачем вы детишек взяли? Зачем вы поймали этих утят, матери плачут, неужели совести нет у вас?» Этот случай тяжелым воспоминанием осел в моей памяти… не доехали мы до станции, поезд ушел, опоздали. Стоявший на вышке русский пограничник сказал: «Отец, опоздали, вернитесь». А отец говорит: «Недобрый знак». Вернулись. А ночью с 13-го на 14-е отец проверял тетради при свете лучины, в час ночи постучались в дверь, троне с автоматами: председатель сельсовета Анушаван, председатель колхоза Мамбре, начальник из МИДа и НКВД и еще какой-то русский, представитель Москвы. Говорят: «Собирайтесь». Отец спросил: «Куда собираться?» «Собирайся, я тебе говорю, – начали отца дергать, – с сыном». Так и собрались, отец взял книгу Дживана, прихватил лаваш, пару одеял, больше ничего с собой не взяли… С нами была также и моя мачеха, Даша, на которой отец женился в 1947 году.  [Моя мать умерла в 1944]. А эта – дочь донского казака Ефима, тоже доносчицей была. В ссылке украла облигации. В Сибири в 1950 году отец развелся, год она еще жила с нами, нам тогда соседи помогали стирать, корову доить… Дарья эта говорила: «ты дашнак». Сослали  как дашнака-националиста. Но какой там дашнак? Отец мой был избран депутатом (номер 4) земского совета Ширакской области. Когда нас ссылали, внук дяди Аветика Исаакяна, Ара Исаакян, он был на фронте с  моим братом, добрался пешком в Ленинакан, нашел наш дом, говорит: отца вашего ссылают.

Отвезли [нас] на машине в Артик, [посадили] в вагон. Жена моего, обезглавленного в 1937 году дяди, Арусяк Кургинян, врач, пришла с сумкой Красного Креста, с сигаретами, конфетами, поднялась в вагон, говорит: «Зятек, дорогой, приглядывай за Руссо, хорошенечко приглядывай». Привезли нас ночью в Ленинакан. Из деревни Исаакян сослали также и Мнацакана Коджояна с женой, сестру Ара Исаакяна Рипсик, жену Мнацакана. Мать Мнаца [Мнацакана] и его брата, Рафика, тоже взяли. Мать его, матушка Айко, была из беженцев[1], ей тогда 65 лет было, взяла чеснока, сухого тана и большой карас с таном, чтобы сбить масло. Взяла она это и говорит: «Я во время бегства [1915 года] навидалась, какие могут быть сложности». 18 дней ехали. И всю дорогу нас, всех маленьких детей в вагоне, кормила этим. Говорила: «за детьми следите». Хлеб мы тоже взяли, зачерствел, но съели.

По пути поезд останавливался на пустырях. Везли через Джугу, Нахиджеван, вдали виднелся Хор Вирап. Выковыряли ножом в двери маленькое отверстие, смотрели через него. А турки «сургйула, сургйула» – «ссылка»  орали по-турецки и убегали, но на всем пути стояли энкаведисты с автоматами.

Перезжая через Волгу, проехали Волгоград, Сталинград. Картина войны до сих пор стоит у меня перед глазами.  Останки немецких солдат, разбитая техника, были расчищены только железнодорожные пути, чтобы поезда ходили.  Затонувшие корабли, танки раскоряченные, ничего еще не успели убрать. Везли-везли, остановились там, у станции. Там был построен большой мост, нас  остановили там, посмотреть. Принесли суп из рыбы, раздали. Кто съел, заболел дизентерией, у многих это было… Ну как заключенных содержат?! Воду из Волги ведрами приносили. Бабушка эта до самого места ссылки кормила нас чесноком и высушенным таном, разбавляла этой водой и давала нам, с чесноком.

Ну о каком туалете может идти речь?! Бабушка эта вешала простыню, говорила: дети, вы идите в ту сторону, мужчины – в ту… Это были вагоны для скота, сухие, деревянные, в два этажа. 18 дней. Бабушка по всему вагону, да и соседний вагон, чеснок… но эти сволочи энкаведисты били прикладами, не пускали ходить из вагона в вагон. А кто не подчинялся, был штрафной изолятор, сажали туда. Там и коек не было. Двери были закрыты, на окнах решетки, их тоже закрывали, но когда выехали из Армении, окна открыли, чтобы было чем дышать, но двери все же были закрыты. Под вагонами протянули сетки, чтобы не смогли пол пробить, убежать. У каждого вагона по два человека стояло.

Сбежать никто не пытался, но были, которые спрыгивали. Когда мы проезжали над Волгой, музыкант был один, Артем, хорошо пел, выбросился из поезда. Поезд проехал, а как же еще?! Не выжил бы. Там повсюду были железки, если головой ударится – не выживет. Еще и выстрелят из вагона. Во время остановок из вагонов выгружали мертвых, тех, кто не выдержал дороги. Встречали вагон, они и передавали [труп]. Сто-олько неизвестных людей осталось в могилах, места не сыскать. Да и в вагонах тоже были попытки самоубийства. Так их связывали, сажали в этот штрафной вагон. Санитарный вагон тоже был.

13 000 семей, в каждом вагоне по три, по две семьи, в зависимости от количества. В нашем вагоне было две семьи из нашей деревни. Потом привезли семью из деревни Ором, семью Гегама. Он военнопленным был. За одно преступление полагается одно наказание. А ему сколько наказаний досталось: в плен попал – это раз, сослали – это два, а в ссылке на него донесли – это три. Семья – из трех человек. Всех забрали, 25 лет присудили им. Он в войске Дро был.  В ссылке донесли на него. У одного, из деревни Ором, фотография была. В Италии немецкий полковник крестным ему стал, с крестом в руках. И как он только эту фотографию с собой довез?! Дома-то эту фотографию мы видели, но как его выдали, кто знает?! Суд был, 25 лет дали, там он и помер.

Доехали… Проехали Барнаул, Ордалеск, затем еще 120 километров. Пришел комендант поезда, говорит: «Еще 120 км надо ехать вам». Двинулись со станции Барнаул, остановились в степи. Длилось это часов пять. Спустились – широкая степь была. Согнали нас автоматами, говорят: садитесь, никто чтоб не стоял. Всех усадили. И лицом в противоположную от поезда сторону, чтобы на поезд больше не смотрели. Чтобы не видели. Поезд вдалеке остановился. Приехали машины. Подсчеты уже были сделаны, в какой совхоз  сколько человек. 50 семей в один совхоз, 50 – в другой, так и распределили по совхозам. Свеклосовхоз, свиносовхоз… Нас отправили в Алейск. В свеклосовхоз.

Пошли как-то на рынок. Из Семипалатинска привозили виноград, одну виноградину за две копейки. Ну, наши, армяне, поштучно, по граммам не покупают. Отец мой узбеку этому говорит: «Килограмм винограда дай». Этот удивился. Говорит: «Дай, дай». Купили виноград, начали есть, а тут подходит один, усатый, высокий, с белой гюмрийской шапкой на голове, в длинном пальто, говорит: «Сынок, ты откуда?» Отец говорит: «Из Ленинакана». – «Нет, ты говори Александрополь». Ну, не любил он Ленина. Он в Красноярске со Сталином в одной камере сидел. Он был старым революционером, сослали его, Шахабазян Вруж, коренной гюмриец. «Я слово гюмриец не люблю и Ленинакан не люблю, ты говори – александрополец. Пошли к нам домой.» Отвел к себе домой. Холодно было уже. Сентябрь месяц, там снег уже лежал. Познакомил дома с женой, говорит: «Это мой сын: сослали его из Армении, из города Александрополь». Стол накрыл: хлеб, сало, самогону в дорогу дал. Холодно уже было, а у меня одна старая телогрейка была, подшитая… ну, этим. Он сказал: «Мой внук мерзнет». Отдал мне шубу, расчувствовался, говорит: «Мой сын утонул, а шуба на память висит, носи на здоровье, пусть бог даст тебе здоровье, чтобы ты  не мерз. У тебя жизнь еще впереди. Будет в окне свет». Так этот человек нам сильно помог. Ну, он уже старожилом был, познакомил нас с местной жизнью. Ну а мы, когда к нам из НКВД приходили, мы их медом угощали, они уже как бы доверяли нам, разрешали ходить к нему, дорога 30 километров была. Тогда этому человеку уже 78 было.

Жили в бараках. В землянке, глину и солому смешивали, этим стены выкладывали, так теплее было. Русские печки были. Наверху соломенная крыша. А в одну зиму так холодно было, что в магазинах водка застыла. 45 градусов. Поросята, телята, куры… держали их в помещении, печь топили, так со скотом и жили. Это было самым сложным. В одном бараке по две-три семьи. Школа там в трех километрах от дома. Когда снег шел, два метра, накрывало эти дома полностью. Был такой Вагрелыч, старый белогвардеец, в Китае сражался. Длиннобородый был, с длинной тростью. Когда наш дымоход виднелся, он стучал по дымоходу, кричал, где, мол, этот дом? Делали подкопы, по туннелям, как по траншее, пяти – шестиметровой, проползали друг к другу. Мы топили снег, пили снег, невозможно было выйти. Все леденело.

Когда Сталин подох, а Берию арестовали, в [19]56 году Хрущев объявил общую амнистию, всех: из тюрем, из ссылки – всех освободили. Мы в [19]54 году вернулись, с [19]51 года начали жаловаться. Норайр Сисакян позвал моего брата и говорит: «Почему вашего отца ни за что сослали?» Два моих брата уже вернулись сюда. Так брат мой, с помощью Сисакяна, из Москвы написал в Верховный Совет. Приходит оттуда бумага – пересмотреть. Арпиар Арпиарян говорит: «Я знаком с этим делом. Человека этого знаю лично». Дал гарантии. Республиканский прокурор нас… и до проверки… то-се… оба подохли, только тогда народу улыбнулась судьба. В общем –  в [19]56 году. А мы приехали в Москву в [19]54 году. Через Оренбург, через Томск. Нам билеты выдали.



[1] Имеются в виду спасшиеся во время геноцида армян 1915 года в Турции.

Share
  • RSS
  • Newsletter
  • Facebook
  • YouTube